Содержание материала

"ОБЯЗАННОСТЬ ПОНИМАТЬ"

 

 

(«Путь к независимости и права личности» —дискуссия в журнале «Дружба народов»)
Я — человек. Считается, что уже поэтому я — личность. Если я — личность, то ка­кие я чувствую за собой права? Никаких. Я не сам себя создал, и Господь Бог не трудился надо мной, как над Адамом. Меня создало общество — пусть даже это были только два человека из общества, отец и мать. Зачем меня создало общество? Что­бы посмотреть, что из меня получится. Если то, что ему на пользу — хорошо, пусть я продолжаю существовать. Если нет — тогда в переплавку, в большую ложку Пуго­вичника из «Пер Гюнта».

Почему я не чувствую за собой права на существование? Потому что мне доста­точно представить себя на необитаемом острове — в одиночку, как самодовлею­щую личность. Выживу ли я? От силы два-три дня. Голод, холод, хищные звери, ядо­витые травы — нет, единственное мое заведомое личное право — умирать с голо­ду. Все остальные права — дареные. (Триста лет назад, когда общество еще не было таким дифференцированным, может быть, выжил бы. И Дефо написал бы с меня «Робинзона Крузо», изрядно идеализировав. Но времена робинзонов, которые буд­то бы сами творят цивилизацию (а не она — их), давно прошли. Кстати, Робинзон с Пятницей — кто они были: нация? народ? этнос? с этническим большинством и этническим меньшинством?)
Есть марксистское положение: личность — это точка пересечения обществен­ных отношений. Когда я говорил вслух, что ощущаю себя именно так, то даже в самые догматические времена собеседники смотрели на меня как на ненормаль­ного. А я говорил правду. Я зримо вижу черное ночное небо, по которому, как про­жекторные лучи, движутся светлые спицы социальных отношений. Вот несколько лучей скрестились — это возникла личность, может быть — я. Вот они разошлись — и меня больше нет.
Что я делаю там, в той точке, где скрещиваются лучи? То, что делает переключа­тель на стыке проводов. Вот откуда-то (от единомышленника к единомышленни­ку) послана научная концепция — протянулось социальное отношение. Вот между какими-то единомышленниками протянулась другая, третья, десятая. Они пересек­лись на мне: я с ними познакомился. Я согласовываю в них то, что можно согласо­вать, выделяю более приемлемое и менее приемлемое, меняю то, что нуждается в замене, добавляю то, что мой опыт социальных отношений мне дал, а моим пред­шественникам не мог дать; наконец, подчеркиваю те вопросы, на которые я так и не нашел удовлетворительного ответа. Это мое так называемое «научное творче­ство». (Я филолог — я приучен ссылаться на источники всего, что есть во мне.) Появляется новая концепция, новое социальное отношение, луч, который начи­нает шарить по небу и искать единомышленников. Это моя так называемая «писа­тельская и преподавательская деятельность».

Где здесь место для прав личности? Я его не вижу. Вижу не права, а только обя­занность, и притом одну: понимать. Человек — это орган понимания в системе при­роды. Если я не могу или не хочу понимать те социальные отношения, которые скрещиваются во мне, чтобы я их передал дальше, переработав или не перерабо­тав, то грош мне цена, и чем скорее расформируют мою так называемую личность, тем лучше. Впрочем, пожалуй, одно право за собой я чувствую: право на информа­цию. Если вместо десяти научных концепций во мне перекрестятся пять, а осталь­ные будут перекрыты, то результат будет гораздо хуже (для общества же). Вероят­но, общество само этого почему-либо хотело; но это не отменяет моего права ис­кать как можно более полной информации.
Я уже три раза употребил слово «единомышленник». Это очень ответственное слово, от его понимания зависит все лучшее и все худшее в том вопросе, который перед нами. Поэтому задержимся.

Человек одинок. Личность от личности отгорожена стенами взаимонепонима­ния такой толщины (или провалами такой глубины), что любые национальные или классовые барьеры по сравнению с этим — пустячная мелочь. Но именно поэтому люди с таким навязчивым пристрастием останавливают внимание на этой пустяч­ной мелочи. Каждому хочется почувствовать себя ближе к соседу — и каждому ка­жется, что для этого лучшее средство отмежеваться от другого соседа. Когда двое считают, что любят друг друга, они не только смотрят друг на друга, они еще сле­дят, чтобы партнер не смотрел ни на кого другого (а если смотрел бы, то только с мыслью «а моя (мой) все-таки лучше»). Семья, дружеский круг, дворовая компания, рабочий коллектив, жители одной деревни, люди одних занятий или одного дос­татка, носители одного языка, верующие одной веры, граждане одного государ­ства — разве не одинаково работает этот психологический механизм? Всюду смысл один: «Самые лучшие это мы». Еще Владимир Соловьев (и, наверное, не он первый) определил патриотизм как национальный эгоизм.

Ради иллюзии взаимопонимания мы изо всех сил крепим реальность взаимо­непонимания — как будто она и так не крепка сверх моготы! При этом чем шире охват новой сверхкитайской стены, тем легче достигается цель. Иллюзия едино­мыслия в семье или в дружбе просуществует не очень долго — на каждом шагу она будет спотыкаться о самые бытовые факты. А вот иллюзия классового единомыс­лия или национального единомыслия — какие триумфы они справляли хотя бы за последние два столетия! При этом природа не терпит пустоты: стоило увянуть мифу классовому, как мгновенно расцветает миф националистический. Я чувствую угры­зения совести, когда пишу об этом. По паспорту я русский, а по прописке москвич, поэтому я — «этническое большинство», мне легко из прекрасного далека учить взаимопониманию тех, кто не знает, завтра или послезавтра настигнет их очеред­ная ночь длинных ножей. Простите меня, читающие.

У личности нет прав — во всяком случае, тех, о которых кричат при постройке новых взаимоотношений. У личности есть обязанность — понимать. Прежде все­го понимать своего ближнего. Разбирать по камушку ту толщу, которая разделяет нас каждого с каждым. Это работа трудная, долгая и — что горше всего — никогда не достигающая конца. «Это стихотворение хорошее». — «Нет, плохое». — «Хоро­шее потому-то, потому-то и потому-то». (Читатель, а вы всегда сможете назвать эти «потому-то»?) — «Нет, потому что...» итд. Наступает момент, когда после всех «по­тому что» приходится сказать: «Оно больше похоже на Суркова, чем на Мандель­штама, а я больше люблю Мандельштама». — «А я наоборот». И на этом спору ко­нец: все доказуемое доказано, мы дошли до недоказуемых постулатов вкуса. Стали собеседники единомышленниками? Нет. А стали лучше понимать друг друга? Ду­маю, что да. Потому что начали — и, что очень важно, кончили — спор именно там, где это возможно. (Читатель, согласитесь, что чаще всего мы начинаем спор именно с того рубежа, где пора его прекращать. А ведь до этого рубежа нужно сперва дойти.) Я нарочно взял для примера спор о вкусе, потому что он безобиднее. Но совершенно таков же будет и спор о вере. Кончится он всегда недоказуемыми по­стулатами: «Верю, ибо верю». А что постулаты всех вер для нас, людей, равноправ­ны — нам давно сказала притча Натана Мудрого.
' Если такие споры никогда или почти никогда не приводят к полному едино­мыслию, то зачем они нужны? Затем, что они учат нас понимать язык друг друга. Сколько личностей, столько и языков, хотя слова в них сплошь и рядом одни и те же. Разбирая толстую стену взаимопонимания по камушку с двух сторон, мы учим­ся понимать язык соседа — говорить и думать, как он. Чувство собственного дос­тоинства начинается тогда, когда ты растворяешься в другом, не боясь утратить собственную «самость». Почему Рим победил Грецию, хотя греческая культура была выше? Один историк отвечает: потому что римляне не гнушались учиться гречес­кому языку, а греки латинскому — гнушались. Поэтому при переговорах римляне понимали греков без переводчика, а греки римлян — только с переводчиком. Что из этого вышло, мы знаем.

Сколько у вас бывает разговоров в день — хотя бы мимоходных, пятиминут­ных? Пятьдесят, сто? Ведите их всякий раь так, будто собеседник — неведомая душа, которую еще нужно понять. Ведь даже ваша жена сегодня не такая, как вчера. И тогда разговоры с людьми действительно других языков, вер и наций станут для вас воз­можнее и успешнее.
И последнее: чтобы научиться понимать, каждый должен говорить только за себя, а не от чьего-либо общего лица. Когда в гражданскую войну к коктебельскому Максимилиана Волошина подходила толпа, то он выходил навстречу один и говорил:  «Пусть говорит кто-нибудь один - со многими  я не могу». И разговор кончался мирно.

Нас очень долго учили бороться за что-то: где-то скрыто общее счастье, но его сторожит враг, - одолеем его, и откроется рай. Это длилось не семьдесят лет, а несколько тысячелетий. Образ врага хорошо сплачивал отдельные народы и безнадежно раскалывал цельное человечество. Теперь мы дожили до времени, когда всем, уже, ясно: нужно не бороться, а делать общее дело - человеческую цивилизацию: иначе мы не выживем. А для этого нужно понимать друг друга.

Я написал только о том, что доступно каждому. А что должно делать государство, чтобы всем при этом стало легче, я не знаю. Я не государственный человек.


Гаспаров Михаил Леонович. Из книги «Записи и Выписки», М.: Новое литературное обозрение, 2000 (стр.  95)